“Всё является частью великой матрицы, которая формирует изменяющуюся реальность на множестве уровней, и которую мы не в состоянии воспринять во всём её масштабе. И в этом есть что-то шаманское”.

Как-то раз вы сказали, что не работаете в студии, потому что у вас ее нет. Как можно создавать сложные объекты и экспозиции, не имея постоянной студии? Как сейчас организовано ваше рабочее место? 

Я не думаю, что есть какой-то секрет. Поначалу я просто приспосабливался к ограничениям пространства, а затем это стало своего рода методологией, которая постепенно расширяла и трансформировала пути понимания процессов исследования и создания. Я работал без студии несколько лет, однако у меня всегда было место, где я мог проводить небольшие эксперименты, а также хранить материалы и предметы, которые собирал и систематизировал в течение всего периода проживания в Бельгии. Я никогда не чувствовал острой необходимости иметь нормальную студию, потому что мне интереснее работать в условиях нехватки и ограничений. Я более гибко подхожу к своим проектам, импровизируя и адаптируя свои идеи к определенному контексту. В отсутствии традиционной студии я думаю иначе и обращаю внимание на какие-то детали, в другой ситуации незаметные; в большинстве случаев, выставка становится законченной только в процессе монтажа. Для меня всегда было важно работать под давлением, в стрессовых условиях, когда необходимо сосредоточиться, когда возникает чувство головокружения, когда нет ясности, но я всегда доверяю своей интуиции и отдаюсь каждому проекту.  

Можно сказать, что я работаю в своего рода кочевой студии, постоянно перемещаясь между различными типами пространств, которые не обязательно являются физическими – например, у себя в голове, в телефоне, в хаотичных заметках, в экспериментах на улице. Посещая музеи, блошиные рынки, пункты приема металлолома и т.д., я всегда стараюсь искать, документировать и систематизировать информацию, которая может превратиться в потенциальные произведения искусства или инсталляции. Выставочные пространства становятся моими временными студиями, куда я приношу большое количество материалов и заранее подготовленные конструкции, которые обретают форму и место на площадке. Результатом каждого проекта является материализация психического и физического состояния, которое отвечает характеристикам и ограничениям отдельного контекста. Именно в эти дни или недели всё вокруг превращается в переговоры о сложной системе отсылок и связей.

Тем не менее, в этом году я решил обзавестись студией. Должен признать, что для меня это большой вызов после стольких лет ее отсутствия. Я вынужден заново пересмотреть многие вещи и по-новому организовать процессы, которые нужно ещё предстоит изучить, что очень увлекательно.

Times in collapse, Installation views, CCC OD (Tours, France) 2021
Metastability (+ detail), Fridges with diverse objects, 2021

В вашей биографии упоминается, что вы родом из Лимы (Перу), но получили престижное классическое западноевропейское образование, окончив Высший институт изобразительных искусств в Генте, и обосновались в Бельгии. Что больше всего повлияло на поиск собственного художественного языка – корни и связь с родиной или контекст, в котором вы оказались во время учебы? Каковы были самые сложные испытания, которые пришлось преодолеть, чтобы стать художником? 

И то, и другое оказывает на меня неизменное влияние. В моих проектах происходят постоянные переговоры и диалог между противоборствующими силами, которые создают гибридное пространство, не идущее по единственному руслу и не поддающееся определению. В нём постоянно переплетаются различные сферы интересы и отсылки. В этом плане на меня повлияли не только мои перуанские корни, но и моя семья, академическая, социальная и рабочая среда. Мой отец – биолог, был директором Музея естественной истории в Лиме. Мама работала судебным химиком в полиции в 80-х и 90-х годах, времена, когда Перу переживало самые жестокие времена из-за терроризма, и у нас почти каждый день взрывались заминированные автомобили и отключалось электричество. С другой стороны, моя бабушка была немкой, и я учился в швейцарской школе в Лиме, находясь в своего рода безопасном пузыре на фоне происходящего. Все эти контрасты повлияли на мое развитие как личности и художника на разных уровнях.

Posthuman flow 2, Diverse objetcs, 2021

Затем я начал изучать искусство в Лиме, потом в Барселоне и, наконец, 8 лет назад приехал в Бельгию, чтобы пройти курс в Высшем институте изобразительных искусств. Что касается вашего второго вопроса, я бы сказал, что самым сложным было продолжать карьеру художника. Творческая карьера полна бесконечных проблем разного характера, и никто не учит, как с ними справляться, потому что нет правил, которые работают для всех. Это путь самопознания и противостояния неблагоприятным условиям. Я думаю, что многим художникам сложно справляться с нестабильностью и неопределенностью карьеры и жизни, пытаясь достичь постоянства в работе. Нелегко также найти необходимую мотивацию и концентрацию, когда вы пытаетесь сохранить ментальную, эмоциональную, экономическую и творческую стабильность, которая позволяет вам ответственно и целеустремленно управлять своей карьерой в долгосрочной перспективе. 

Loss of structure, Terracotta, cement, plexiglass, 2021
Patters of circularity and structure, TV screen (detail), 2021
The light of the past, Marble, book, 2021

Возможно ли сегодня художнику сохранять некую автономию, балансируя между доминирующими и мейнстримными темами в художественном дискурсе, с одной стороны, и между институциональным миром, находящимся под влиянием связки «деньги-власть», с другой? Считаете ли вы себя «независимым» художником или это уже, превратившийся в мем, термин с пустым значением?  

Трудно ответить, потому что каждый художник – это уникальный случай, и каждый делает свою карьеру, следуя очень специфическим целям и требованиям. В любом случае, важно определить свои собственные приоритеты, как вы хотите жить, как хотите работать, управлять своей карьерой и какие правила игры вы готовы принять в этой системе или структуре, которую мы называем современным искусством. Затем вы можете начать делать свои ходы, но нет никаких гарантий, и это, на мой взгляд, очень неприятно.

В моем случае я не могу сказать, что я полностью независимый художник, потому что я сотрудничаю с галереями, которые представляют, защищают мои интересы и продвигают мои работы. И я принимаю правила игры, потому что могу жить исключительно благодаря этому, разрабатывая различные виды художественных проектов, в то время как галеристы занимаются административными вопросами, арт-ярмарками, договорами о продаже, взаимодействуют с коллекционерами или институциями. С другой стороны, я также сотрудничаю с арт-центрами, музеями или некоммерческими пространствами, которые время от времени приглашают меня для создания проектов и выставок. С ними я действую более независимо, а некоторые галереи я привлекаю только для решения логистических вопросов. Я считаю, что художник может прекрасно работать самостоятельно, но он или она определенно должны быть очень организованными и активными, чтобы развиваться эффективно.

Planned obsolescence (Aphrodite). Plaster, plexiglass, computer CPU. 2021
Ocaso 2. Car, soil, leafs, branches, water. 2021
Times in collapse, Installation views, CCC OD (Tours, France) 2021

Нужна ли сегодня художнику эксклюзивность при сотрудничестве с галереей? 

Когда я получаю приглашение от галереи принять участие в выставке (групповой или индивидуальной), я сначала пытаюсь оценить несколько факторов. Чтобы принять решение, необходимо, чтобы были обеспечены хотя бы минимальные условия. Поэтому важно действовать более осознанно, чтобы работать в надлежащих условиях с соблюдением элементарных требований. Тем не менее, иногда этот процесс трудно контролировать. Однако всё это полезный опыт.

Что касается эксклюзивности представительства в галерее, то это сугубо личное решение, принятое в соответствии с договоренностями между обеими сторонами. Существуют разные галереи, и иногда бывает трудно найти подходящую именно для себя. Поэтому, на мой взгляд, эксклюзивность – это то, к чему нужно подходить взвешенно, ведь она может стать и досадным негативным опытом. Нет особого смысла иметь эксклюзивные отношения с галереей, которая безответственно исполняет свою роль в плане защиты интересов художника, продажи работ, расширения возможностей и повышения узнаваемости. Это всегда предмет переговоров, но доверие это отправной пункт. Если художник сотрудничает с правильной галереей, важно постоянно поддерживать этот контакт, бережно относиться к договоренностям и соблюдать их, впрочем, как и в любых других отношениях.

Traces of networks and activity. Wasp nest, multi-function printer, paper. 2021
Breakeven. Sea turtle shell, bubble level. 2021
Osteosarcoma. Human bone, bee wax. 2021

Вы работаете с широким набором материалов, объектов, создаете сложные и утонченные инсталляции, а также занимаетесь фотографией, живописью, видоизменяете готовые объекты в конкретной среде. Каков ваш доминирующий медиум? Или каждая инсталляция – это вселенная элементов, которую вы создаете в результате исследований, интерпретации текстов и имплементации различных форма практики? 

Рассматривая свою работу, я вижу ее не как постепенное и последовательное развитие, а как открытую сеть, в которой идеи постоянно пересматриваются, перетасовываются и пере-формулируются с точки зрения различных подходов с течением времени. Для меня вся эта информация циркулирует, адаптируется и переопределяется на разных уровнях переговоров, где ошибки и успех одинаково важны. Часто я возвращаюсь к незавершенным идеям прошлых проектов, повторно прибегаю к использованным стратегиям, материалам или даже перерабатываю произведения с помощью других объектов или средств, которые позволяют мне найти новые пути исследования. Таким образом, мои проекты становятся умозрительными упражнениями и концептуальными инструментами, которые я использую для анализа и пересмотра своего творчества в целом. 

Wear and tear (+detail). Angle grinder, porcelain plate. 2021

Это всё равно, что заблудиться, пытаясь нарисовать карту территории, которой ещё не существует. Именно благодаря карте территория приобретает форму как пространство, которое постоянно строится и меняется. В этом смысле нельзя сказать, что я работаю в каком-то конкретном формате, потому что я беру все виды информации, которые считаю уместными, и использую их для поиска новых путей. Мне интересно говорить о своём творчестве не в терминах отдельных фрагментов или особенностей, а в терминах идей и процессов в их непрерывном развитии, которые материализуются и реорганизуются по-разному с течением времени, как большой архив без чёткой системы организации. Мне интересны не застывшие структуры и объекты, а неустойчивые связи между вещами. Диахронические объекты, ведущие открытый диалог в одном пространстве, обменивающиеся информацией за пределами языка.

Hybrid ergonomics. Shark ray jaw, helmet plastic component, aluminum. 2020
Mask. Plastic, burned motor oil. 2020

Во многих своих проектах вы разными способами обращаетесь к археологическим темам. Почему и когда археология стала неотъемлемой частью ваших профессиональных интересов? 

Один из аспектов, который меня больше всего интересует в археологии, заключается в том, что эта дисциплина имеет дело с объектами, подверженными влиянию времени, а те, в свою очередь, подвержены интерпретациям с большим простором для ошибок и спекуляций в виду недостатка данных. Меня восхищает возможность придавать форму прошлому, восполнять недостающие элементы остатками и фрагментами, которые сопротивляются своему неизбежному исчезновению. Меня интересует возможность получения информации с помощью различных видов технических процедур, которые позволяют нам постоянно переписывать прошлое и брать его за основу для создания возможных вариантов будущего. Ещё в археологии меня привлекает навязчивое стремление выявлять, классифицировать и упорядочивать всё, что потеряло структуру и симметрию в результате процессов разрушения, фрагментации и распада. Материальные потоки, которые в конечном итоге переходят в хаотическое состояние. Противостояние противоборствующих сил – регуляции/удерживания, с одной стороны, и силы, которая переполняет, разрывает и рассеивает с другой – тема, которая определенно меня очень занимает, и я пытаюсь инкорпорировать ее, в той или иной степени, в свои проекты в рамках различных стратегий. Я часто использую структуры, стеллажи, решетки, контейнеры или элементы, которые создают зоны упорядоченности, где в одном пространстве сосуществуют различные элементы и энтропические процессы. Меня привлекает всё, что нарушает баланс в системе, предлагая альтернативное прочтение, выходящее за рамки антропоцентрического мировоззрения. Всё, что переосмысливает и изменяет конфигурацию определенных когнитивных структур, которые мы считаем само собой разумеющимися в нашем постоянном стремлении обрести уверенность во всём, чего мы не знаем.

Planned obsolescence (Laocoön). Plaster, copier machine, marble, book, camera lens, isolation foam, paper. 2019
Archaeology of data. Plaster, printed circuit board, metal. 2019
Planned obsolescence (Capitoline Brutus). Plaster, copier machine, marble, human bone, isolation foam, PLA 3D print, paper. 2019
Temporal anomaly. PLA 3d print, paint, glass. 2021

Важно ли для вас сохранять связь с вашими собственными корнями и древними цивилизациями, в которых предметы как результат развития технологий были в то же время частью духовных практик? Имеет ли феноменологическая, духовная и культовая природа объектов какое-то значение для вашего творчества? 

Я опираюсь на интуицию, концептуальные полагания и символическую нагрузку, которой обладают объекты в разных культурах. Меня особенно занимают временные скачки, синкретизм и гибридные ассоциации между неоднородными объектами разного происхождения. Через контакт с ними я стремлюсь раскрыть функцию и ценность вещей, открывая пути для переосмысления их существования. Мои перуанские корни всегда будут оказывать на меня определённое влияние и бессознательно отражаться в моей работе. 

Меня никогда не интересовали духовные традиции с практической точки зрения, скорее, с позиции антропологии. Например, я считаю, что анимистические отношения, которые некоторые культуры устанавливают с миром, представляют интерес как концепция, как отправная точка для пересмотра отношений, которые мы устанавливаем между живым и неживым, между человеком и не-человеческим, между сознанием и материальным миром. Меня больше привлекает способность вещи быть посредником, чем то, что она может обладать анималистичностью или духовным характером. Объекты – это не только то, чем мы их считаем. Это не только пассивные элементы, выполняющие определенную функцию в течение определенного времени; скорее, это активные сущности, которые влияют на контекст и жизнь других существ, участвуя в очень сложных динамических процессах, трансформируясь и распространяясь по всему миру. Если подумать об их возникновении, движении, объединении в группы, взаимном влиянии, степени трансформации и других характеристиках на протяжении их существования, то эти паттерны могут напомнить нам о динамике, которая управляет существованием некоторых живых организмов. Все материалы – а значит, и предметы – имеют одинаковое природное происхождение. Мы должны помнить, что искусственные или промышленные компоненты создаются из длинных цепочек переработанных природных материалов. 

End of activity. Motorcycle helmet, wasp nest fragment, human skull, 3D printer. 2021
Process of assemblage. 3D printer, terracotta vessel, plexiglass. 2021
Biomechanical equipment. Plastic case, tools, human bones. 2021
Circularity and stagnation. Gear box, bronze vessel, burned motor oil. 2021

Ничто не является по-настоящему стабильным или постоянным. Предметы трансформируются и разрушаются с разной скоростью, несмотря на их кажущуюся инертность. Энергия всегда передается и высвобождается, когда материя меняет форму и физическое состояние. Всё находится в постоянном процессе перехода в другое состояние или на другой материальный уровень. В этом смысле границы между живым и неживым, органическим и синтетическим, природой и культурой, материальным и виртуальным, уникальным и коллективным, человеческим и нечеловеческим становятся размытыми. Животные, люди, растения, насекомые, бактерии, цифровые данные и товары всех видов постоянно циркулируют по миру, взаимодействуя и оставляя на своем пути различные следы на протяжении всего своего существования. Хотя мы не можем уловить некоторые изменения и процессы, всё находится в движении, в большом потоке энергии и информации в рамках большой целостной системы, подобно единому организму, группе животных или людей, где всё кажется в той или иной степени взаимосвязанным. 

Человеческое тело не является осью, по которой следует воспринимать и измерять вещи. Мы должны попытаться мыслить в более геологическом и космологическом смысле, в больших масштабах, где человек не центр, а лишь еще один агент среди многих других в очень сложной системе, которую невозможно охватить количественно. 

Мы – материя, и, подобно предметам, наши тела рассеиваются и сливаются с пространством, когда мы умираем. Разрушиться и развеяться значит снова быть возвращенным территории, частью которой мы когда-то были, снова стать пространством, из которого выходят другие тела, чтобы затем так же превратиться в прах и стать частью чего-то другого в будущем; цикл бесконечен. 

Всё движется в разном ритме и с разной амплитудой; эта непрекращающаяся активность микро- и макрособытий присутствует в жизни и смерти, органическом и промышленном, материальном и виртуальном. Всё является частью великой матрицы, которая формирует изменяющуюся реальность на множестве уровней, и которую мы не в состоянии воспринять во всём её масштабе. И в этом есть что-то шаманское.

Ocaso. Exhibition views. Galería Lucía de la Puente (Lima, Peru). 2017

Как, по-вашему, связаны совершенно противоположные, на первый взгляд, явления: технологический прогресс и археология? Я имею в виду, прежде всего, ваши проекты «Археология тьмы» и «Времена распада» (“The Archeology of Darkness”, “Times in Collapse”). Как мы обнаруживаем связь между временем и технологиями? 

Если рассуждать логически, то технологии развиваются и направлены в будущее, в то время как археология – это дисциплина, которая по определению постоянно собирает данные из прошлого через материальные следы, оставленные нашими предками. Однако, мы иногда забываем, что и прошлое, и будущее находятся в процессе непрерывного развития. Мы никогда не сможем обладать абсолютным знанием о прошлом. Информация, которой мы располагаем, постоянно меняется на основе новых сведений и технологий, позволяющих нам выдвигать новые гипотезы о том, что всегда будет оставаться расплывчатым. С другой стороны, именно на основе знаний о прошлом мы можем строить предположения о возможном будущем. И если археология чему-то и научила нас, так это тому, что ни одна империя или цивилизация не вечны.

The form of decay. Exhibition view. P/////AKT ( Amsterdam, The Netherlands). 2017
Liminality. Fridge, canvas, electric cable. 2018
Nomad condition 2. Sleeping bag, radiator, cables, dried plants, potatoes, cardboard box. 2018
Biosynthetic interactions (+ detail). Sneaker, cave calcite. 2021

Мы не можем рассматривать технологии как изолированную, автономную и фиксированную категорию; это открытый процесс, непрерывный поток информации, который мы наследуем от начала человечества и используем для открытия новых путей познания, которые, конечно, не всегда носят позитивный характер. Технологический прогресс всегда начинается с решения какой-либо задачи, которая требует активизации новых способов мышления и действий для достижения желаемого результата наиболее эффективным способом. Однако, технологии не только решают проблемы, но и создают новые, а они, в свою очередь, заставляют нас искать новые решения, которые в итоге меняют не только наш способ взаимодействия с миром, но и сам мир. 

История человечества – это история адаптации к враждебной среде с помощью технологий. Мы прошли путь от самых примитивных инструментов и артефактов до избыточного производства и чрезмерной эксплуатации природных ресурсов. Если не произойдет существенных изменений в нашей культуре потребления, загрязнение окружающей среды и нездоровые отношения с экосистемой могут привести нас к неминуемому краху и исчезновению.

Weltkarte. Sanded Atlas. 2016
Sound of becoming. Human skull fragments, subwoofer, audio system. 2018